У мужа период увлечения творчеством португальского гения Пессоа. Дошло дело до стихов, и я, вспомнив свои прошлогодние попытки чтения его переводов, категорично заявила, что с переводчиками ему не повезло.
Дима удивился – мол, они так заботятся о том, чтобы перевести хорошо! Про это написано столько статей и очерков. Но что с этого толку, возражала я, если невозможно продраться через 2-3 страницы этих стихотворных переводов? Попытки проглотить их рождают одно чувство: «это не русский язык и это не стихи». Но в самом деле, специалисты ведь не зря трудились? Почему же я так категорична?
Как есть романы для тех кто пишет, есть и стихи для поэтов, и, видимо, есть поэтические переводы для поэтических переводчиков. Это не значит что они хуже – просто я полагаю, что для того, чтобы получить от них настоящее удовольствие, нужно знать язык оригинала, стиль автора и тонкости португальского стихосложения. Если я, например, этого не знаю – увы, я не смогу оценить перевод, который (зато) сохранил авторскую уникальную манеру рифмовки и размер, потому что по-русски это для меня выглядит мертворожденным стихом. Ну неживое это. Что, в общем, в некотором роде даже логично: тот ритмический строй, что в португальском звучит музыкой, в русском звучит … да никак. Но, повторюсь, возможно, люди знакомые с оригиналом как раз оценят точность работы переводчика.
Но я, с моим утилитарным отношением к поэзии, обычно люблю другие переводы, переводы для обычных людей. Часто на них ругаются профессионалы, мол, неточно, не то (впрочем, если переводчик не изменяет в угоду языку, а перевирает идею автора, я тоже возмущаюсь). Но мне что с той формальной неточности, если в результате получилось живое, дышащее стихотворение, которое имеет смысл и мелодию? Можно бы было называть такое «фантазиями на тему», но для этого, наверное, совсем нужно отказаться от эго. В общем, как простой читатель я хочу читать хорошие стихи, даже если это переводы. Если это стихи или проза на родном языке – я часто и с радостью прикладываю усилия, чтобы понять, в чем соль, что хотел сказать автор, сознательно допуская неровности. Но в переводах у меня нет возможностей, поэтому я остаюсь простым потребителем.
И вдруг оказалось, что и среди переводов Пессоа есть такие, которые делают меня счастливой!
Например, я оценила переводы Левитанского и Слуцкого. Они дают мне то, чего я жду от стиха – русские мелодику и ритм. Возможно, тут еще вкралась разница гетеронимов – Пессоа был большой затейник и писал стихи и прозу в трех разных ипостасях. У каждой была своя история, язык и стиль, имя и гороскоп. В этих я пока не разобралась, спешу поделиться тем что меня очаровало. Это стихотворение Алваро де Кампоса «Там я не знаю где» в переводе Слуцкого. Попробуйте проговорить его – за рваностью строчек скрывается довольно точный ритм, очень вокзальный, потерянный, с головокружением, дрожью, стуком колес. И вместе с тем тональность переживания очень португальская, как мне кажется. Ну и вообще я люблю вокзальные стихи.

Колокол на вокзале, перед дорогой...
Не торопите меня этим гулким звоном!

Я хотел бы побыть еще здесь, на вокзале души моей,
в тишине и покое, покуда ко мне не приблизился
этот поезд железный, который меня увезет,
чтоб уже не вернуться,
и пока не почувствую я, что и впрямь уезжаю,
и пока на подножку вагона не стану ногой,
не отвыкшей дрожать всякий раз, когда я уезжаю.

Мне хотелось бы в этот час, на перроне еще
не ушедшего дня,
покурить, еще будучи связанным с жизнью вчерашней.
Эта жизнь бесполезная, которую лучше б и вовсе
покинуть,-
говорите, тюрьме подобна?
Ах, какое значенье это имеет! Ведь если я узник
этой тюрьмы огромной - то о размерах
собственной камеры стоит ли думать?


Поезд уже отошел от соседней станции.
Меня начинает поташнивать от сигареты...

Прощайте, прощайте, прощайте, все,
не пришедшие
со мною проститься,
о семейство мое, существующее лишь условно...
Прощай, мой сегодняшний день, о перрон неушедшего
дня,
прощай, моя жизнь, прощай!
Остаться, словно пакет, оставленный кем-то,
по ту сторону полотна, под охраной толпящихся
пассажиров.
Быть обнаруженным сторожем, когда поезд отойдет
от перрона:
"Что за рассеянный тип здесь оставил это?"
Остаться, думая об отъезде.
Остаться, понимая, что правильно сделал.
Остаться, чтоб умереть не сразу...
Я отправляюсь в грядущее, как на трудный экзамен.
А вдруг этот поезд никогда не придет и господь меня
пожалеет?

Я на вокзале - ах, это пока не более чем метафора.
Я человек весьма представительный с виду.
Можно со стороны подумать, что я долго жил
за границей.
У меня манеры вполне воспитанного человека.
Я сам поднимаю свой чемодан - брать носильщика
не считаю приличным.
И рука, поднимающая чемодан, она тоже дрожит
при этом.

Уехать!
Никогда не вернусь обратно,
никогда не вернусь, потому что не возвращаются те,
кто уехал.
Место, куда возвращаются - всегда другое.
Вокзалы, куда возвращаются - всегда другие.
Не те уже люди, и мир, и само понимание мира.
Уехать, о, бог мой, уехать!.. Страшусь отъезда!
Еще маленький кусочек моего сумасшествия.
Я уже имела неосторожность высказаться про поэзию – какие стихи я считаю хорошими, а какие - плохими и почему.
Так вот, у меня есть иллюстрация про  пункт «сжатость и концентрацию».
У Борис Борисыча в новой песне есть строчка
«наступи на стакан, если он выпит»
И я каждый раз, когда слушала или вспоминала, ловила себя на том, что она как-то особенно звучит, что-то в ней большее, чем первое и второе прочтение, что она меня задевает больше, чем должна бы была (если вообще можно так сказать про стихи).
Сегодня я редактировала очередной свой текст, и, не выйдя из занудного режима, зацепилась за формальность –  ведь стакан-то не пьют, пьют то что в нем было. Стало быть, это уже намеренный, поэтический пропуск.
Выпитый стакан, разбитый стакан – хлоп, и из осколков у меня собрался мой паззл.
Потому что я вспомнила еще одно стихотворение, вот это - “The Dangerous World,” Naomi Replansky
Оно заканчивается так: «You hold me as a glass holds water./You can be shattered like a glass.»
Вот оно – то, что достраивало мне картинку, но о чем я не помнила.
И если сложить все вместе, то  в голове может оказаться целая череда образов – человек, наступивший ногой на только что опустошенный стакан (уже яркий образ)
Человек, опустошенный и выброшенный кем-то прочь, словно стакан (о чем в песне раньше)
Человек, опустошивший сам себя, жить быстро-умереть молодым и разбивший себя вдребезги, как стакан – очень рокнролльно, все как мы любим.
Человек, разбитый, словно стакан, как у Реплански – и ты, читатель, проливающийся, словно вода, из объятий этого разбитого, пропадающий, больше ненужный.
В принципе можно пойти и дальше, оба текста это позволяют,  но можно остановиться и здесь – совершенно достаточная иллюстрация того, как лаконичное выражение оказывается головоломкой, скрывающей много-много разных вариантов, которые и составляют глубину образа. И читать-слышать такое каждый раз как по тонкому льду проходиться: одно движение мысли – и провалишься.
И я тут, конечно, не о том «что хотел сказать поэт», не люблю этот подход, я о том, что прочла я – читатель. Но если бы поэт взял и все расшифровал, а потом три абзаца в рифму пояснял расшифровку – глубина бы обернулась пустышкой. Так что спасибо тем, кто не расшифровывает, оставляя нам глубину и возможность ее познать.

книги

Jan. 24th, 2016 07:44 pm
вчера мне вдруг пришло в голову, что герой-расказчик Ночи в Лиссабоне тоже сбежал в Лиссабон из Берна - как и герой-расказчик  Ночного поезда в Лиссабон. Не в силах уснуть, я выстроила на этом столько теорий и усмотрела тучу сходства - чтобы утром, проверив, обнаружить, что никакой там был не Берн, конечно,  что за бред, а немецкий совсем даже город Оснабрюке.
Впрочем, схождений все равно много. И роман-в романе, и крах стержнегого героя, связанный с женщиной, да кучу всего можно  нарыть, если пофантазировать. И неудавшиеся путешествия через океан - оба остались в Лиссабоне.
Ну и вообще, как не сопоставлять с Ремарком?
Про мультик "Ветер крепчает" и Ремарка, наверное, все уже подумали и написали. И тем не менее. Все победит чахотка, что бы герой не выбирал, а всех непобежденных чахоткой все равно победит война - конец в реальности постмодерна один для всех. Миядзаке ссылается на стих Валери, а у Валери стоит эпиграфом  Пиндар: "Ищи себе, смертный, у богов уменья по уму, ступени по стопе, помни, в какой мы доле. Не пытай бессмертия, милая душа – обопри на себя лишь посильное".
Какой герой правее - тот что уезжает в горы или тот, что остается конструировать машины?  Если развивать Пиндара, как это, возможно, сделал Гораций - "наступающий день называя неверным и дальним, убегающий нынешний не выпуская из рук." - то, возможно, что и старший герой. Впрочем, это решать каждому.
пс - про географию, проверила  насчет Мерсье и Ремарка - каждый поселил беглеца в своем родном городе! Хаха, все-таки есть сходство, хоть и не такое, как я подумала))
Все, как всегда, началось с дискуссии на фейсбуке. Не сдержав желчи, я сказала про одного товарища – «плохой поэт». На что меня справедливо спросили – «почему ты так думаешь?»
Прошла уже, наверное, неделя,  и я поймала себя на мысли о том, что про себя уже давно веду бесконечный монолог с табуретки. Пора с этим завязывать,  и сказать все вслух!
Конечно, с моей стороны это попытка описать велосипед – думаю, по этому поводу написаны миллионы страниц) Однако я расскажу почему именно я считаю те или иные стихи хорошими.
Причем именно стихи. Более точно будет говорить про конкретное стихотворение, потому что у любого поэта случаются стихи и плохие и хорошие. Ну или так – плохие и не очень плохие) «Плохими поэтами» я  обычно эмоционально называю таких, у которых стихов много, а признаками хороших не обладает ни одно из произведений. Короче, все что не хорошо – не хорошо. Тут, опять же, нет четкой градации черное-белое, есть, как всегда непрерывный континуум, ну вы поняли. Мне кажется, я расшаркалась достаточно, пора приступать к делу.
Итак, что же такое для меня хорошие стихи?
1) Прежде всего поэзия – это мелодика, ритм, певучесть. Сразу сделаю отступление: вообще любое произведение хорошо, когда в нем есть единство формы, содержания и идеи. И любое выбранное художественное средство – будь то ритм, рифма или метафора, выбор слов – они должны работать на идею. Если ты не используешь ритм – за каким фигом писать стихи? Пишите прозу! Так что в хороших стихах, как правило, и все эти ритмические штуки – паузы и ударения, и звуковые – аллитерации и др,  - работающие вещи. Если они случайны, если пауза, сбой ритмической интонации никакой нагрузки не несет – это дефект. Мне кажется про это говорил Персуорден в Александрийском квартете: "Идиотка, - ответил он ей, - у тебя душа клерка. Для тех, кто любит поэзию, не существует такой вещи, как vers libre». Именно поэтому, когда я вижу строчки непричесанные не из-за замысла, а из-за небрежности автора, у меня мысль тянется к бензопиле.
Нет, не обязательно стих должен быть рифмованным или ритмичным. После сияющего ритмического совершенство Пьяного корабля Рембо забабахал  Одно лето в аду – без рифм и ритма, но, мне кажется, ни у кого не возникнет и тени сомнения, стихи ли это. Ни слова не переставить и не заменить, все идеально и все  прекрасно отражает то, что автор хочет отразить. «Чудовищный город, ночь без конца.» Поэзия? Конечно!

2) Хорошее стихотворение, как правило, напрашивается на перевод, не смотря на то, что стихи, вроде как, непереводимы. И переводы окружают его, как спутники планету.читать дальше на свой страх и риск? )

киты

Jun. 26th, 2015 02:53 pm

Решила скопировать сюда заметку из фб, чтоб не потерять.

Весь последний год я все возвращалась к вопросу о том, почему постмодернизм в парфюмерии так запоздал. А ведь то что мы сейчас наблюдаем - именно он. Расцвет и разгул ниши, ароматы горелых проводов и адской серы - ну вот весь трэш и угар. А поди-ка ты, началось-то все это только к концу двадцатого века.
А ведь ответ очевиден и прост как три копейки - кроме общекультурных причин у постмодернизма есть и простые приземленные причины - богатство материала. И в парфюмерии все возможные технические совершенства и высоты были достигнуты только к концу двадцатого века.
И выше прыгать, в общем-то, и некуда.
И это одна из причин, по которым у меня вызывает оскомину частое цитирование высказываний типа "Превыше всего парфюм должен хорошо пахнуть". Мне кажется, эта идеология (вместе с авторами цитат) зародилась больше века назад - была прекрасна, продуктивна, но времена-то меняются.
Вторая из причин - разница в подходах.
Почти что угодно можно оценивать с точки зрения - "а как это будет для потребителя", а можно с точки зрения - "хорош ли мой художественный способ осмысления действительности". Грубо говоря, мы продаем или делаем искусство. Разумеется, тут нет градаций в стиле черного или белого, это континуум, чаще всего думают обо всем сразу, вопрос в равновесии или его отсутствии.
Мне часто возражают, что, мол, парфюмерия - не искусство, она нужна чтоб приносить людям удовольствие, что это вещь сугубо утилитарная. Что могу сказать - удовольствие людям может приносить что угодно. Литература. Кино. Можно точно так же говорить - "фильм должен быть прежде всего веселым". Есть книги, которые люди читают "чтоб уткнуться в метро после работы" (не подумайте, ничего в общем-то не имею против, и сама порой такое читаю). А стихи! Бывают сейчас даже стихи, которые хорошо продаются (кровавый ад!) - тут я уже не могу быть толерантной. Бывает всякое.
Но любую, ЛЮБУЮ избыточность нельзя однозначно свести к утилитарности. Вода и еда и одежда (вот, тоже что ли только утилитарное??) - вот необходимости, и то.
А духи! Как парфюмерия может не быть искусством? Вот это и смущало меня, когда я все думала - "чего ж все раньше не спохватились, когда Тошнота родилась в 40х, а Тропик Рака - аж в тридцатых". А очевидно же - аналог силлабо-тонического стиха - союз синтетики и натурального сырья, золотой век парфюмерии, начался все-таки чуть позже, ну то есть как чуть, на век позже, чем в русской поэзии. И так же, после достижения совершенной гладкости стиха, стали происходить массовые попытки эту гладкость сломать, разбить, найти новую форму. Ну так уж жизнь устроена, что тут поделать) Так что,я думаю, и в пятидесятых и в шестидесятых парфюмеры (не говоря про двадцатые-тридцатые) просто не могли выпустить из рук прекрасные инструменты и развлекались, претворяя в жизнь золотое сечение и гармонию в пушкинском понимании. Ну если есть персиковый альдегид - как с ним не сделать, если до тебя никто никогда ничего подобного не делал?
А сейчас - помимо того, что действительность, которую мы отражаем, изменилась, и с компонентами... ну как бы сказать, полное и подавляющее изобилие, причем уже давно. Так, я полагаю, и стали рождаться различные Indie направления в парфюмерии - как протест против потребительской культуры и изобилия компонентов. Так что все Indie направления - чистый постмодерн - сознательные самоограничения, создание нарочито непонятных вещей. И натуральная парфюмерия сегодняшняя - в том числе. БГ в Аэростате рассказывал - "Известный писатель Чарлз Буковски сказал: "Я пишу не потому, что это очень хорошо; я пишу потому, что все остальное очень плохо". А титан мирового кино Терри Гиллиам, автор "Бразилии", "Приключений Барона Мюнхаузена", "Короля-Рыбака" и "Двенадцати Обезьян" отметил однажды в частной беседе: "Искусство - это то, что ты скорее уничтожишь, чем позволишь ему потерять свою целостность".
На этих двух китах и стоит независимая музыка." В принципе, независимая парфюмерия стоит на тех же самых китах - другим взяться неоткуда.

желчь

Oct. 28th, 2013 05:28 pm
Недавно прочла книжку про так называемое творческое мышление. Многие советы оттуда меня шокировало абсолютной алогичностью, но больше всего, наверное - совет научиться "мыслить творчески", подкрепляя процесс поеданием шоколадки или еще чего вкусного.
Казалось бы, формирование поведения вознаграждением, читаем "не рычите на собаку", что нового. Но во-первых и в не-рычите про творческое поведение написано другое, а во-вторых - как всегда путают теплое и мягкое.
Параллельно читала "Красоту и мозг" и поэтому могу возразить аргументированно.
"Так, например, особенно важную роль в наших эстетических переживаниях играет самовознаграждающая переработка информации мозгом... Как показали научные исследования, ощущение красоты возникает у нас тогда, когда согласованная работа правого и левого полушарий приводит к "оптимальному самовознаграждению".
То есть эстетика часто воспринимается абсолютно физиологически. Но если перейти от созерцания к созиданию, мы получим еще более интересную картину. Речь идет о стихах, но в других областях принцип, на самом деле, тот же.
"Можно утверждать также, что деятельность мозга может включать самовознаграждение. В мозгу имеются участки, способные реагировать на опиоидные пептиды (энкефалины, эндорфины), а также на другие <гормоны удовольствия>. Синтезом и выделением всех этих веществ сам же мозг и управляет. Установлено, что с помощью этих веществ можно подкреплять те или иные формы поведения. Поэтому мозг в состоянии сам себя вознаграждать за некоторые виды деятельности, которые, повидимому, предпочтительны ввиду своей полезности для адаптации. Если именно эта система самопоощрения служит для мозга главным механизмом мотивации, то ясно, что любые методы воздействия на нее извне с целью регулирования ее функции могли бы необычайно повысить эффективность работы мозга. Используя такие методы, мы оказались бы в состоянии подключать к решению той или иной задачи все наши умственные и эмоциональные ресурсы.
*
Что чувствует человек, внемлющий стихам или их сочиняющий? Роберт Грейвс говорит о дрожи и ощущении холода в спине, а Эмилия Диккинсон-о том, как волосы на голове и теле встают дыбом. Сообщают также о глубоком мышечном расслаблении, сопровождаемом обостренной настороженностью и сосредоточенностью. Сердце будто бы сдавливает, а живот сводит. Отмечается наклонность к смеху, слезам или к тому и другому одновременно; тянет к глубоким вздохам. Чувствуется что-то вроде легкого опьянения. Но вместе с тем на мозг обрушивается мощная лавина мысли, улавливаются новые, неожиданные связи. Шекспировский Просперо описывает это состояние словами "биенье разума". Стоишь как бы над пропастью озарения-чуть ли голова не кружится; осознаешь, как совершенно новые сочетания идей обретают определенную форму, и ощущаешь при этом тревогу и даже ужас. Некоторые авторы, например Мэтью Арнольд, говорят о каком-то внутреннем свете или пламени. Сосредоточенность часто настолько сильна, что внешние раздражители не воспринимаются. Образный мир стихотворения порой становится так ярок, что почти уподобляется настоящему чувственному опыту. С новой силой оживают сокровенные воспоминания-и приятные, и не очень; нередко заново и глубоко переживаются тесные личные связи с членами семьи, друзьями, любовниками, умершими. Весь мир и человеческая жизнь в нем предстают очень ярко и убедительно; приходит к тому же сильное чувство примирения противоположностей-печали и радости, жизни и смерти, добра и зла, человеческого и божественного, действительности и наваждения, части и целого, смешного и трагичного, преходящего и вневременного. Но не то чтобы время как таковое в переживаниях исчезало: напротив, оно воспринимается настолько многозначительным, что покой и стремительное движение как бы сливаются воедино. Ощущается мощь и вместе с тем не требующая никаких усилий легкость. Поэт или его читатель как бы воспаряет над миром на <незримых крыльях поэзии>. Весь мир он видит во всей его полноте и завершенности, не теряя при этом способности ясно различать детали. Он осознает свое собственное природное естество, свое появление на свет и свою предстоящую кончину, а также загадочную потусторонность того и другого. Нередко его посещают глубокие чувства всеобщей любви, любви к определенным лицам и сплоченности с другими людьми. Не обязательно, конечно, все эти состояния переживаются стихотворцами или их читателями в одно и то же время; обычно не достигают они и своих крайних степеней. Однако и поэту, и привычному к стихам читателю большая часть описанного, вероятно, окажется знакомой. "

И вот это вот "биенье разума" сравнить с шоколадкой? Зачем придумывать положительные подкрепления для тех форм деятельности, которые физиологически сами себя подкрепляют так, что ой? Если только затем, чтобы назвать "творчеством" очередное поведение гайки в корпоративной машинке, которое, разумеется, само себя подкреплять не может.
Это, простите, все равно что писать "Если вы не чувствуете удовольствия от секса, попробуйте каждый раз после полового акта съедать что-нибудь вкусненькое". Совершенно та же безумная, поддельная логика.
     Суббота. Как ни странно, но тепло.
     Дрозды кричат, как вечером в июне.
     А странно потому, что накануне
     боярышник царапался в стекло,
     преследуемый ветром (но окно
     я не открыл), акации трещали
     и тучи, пламенея, возвещали
     о приближеньи заморозков.
         Но
     все обошлось, и даже дрозд поет.
     С утра возился с чешскими стихами.
     Вошла соседка, попросила йод;
     ушла, наполнив комнату духами.
     И этот запах в середине дня,
     воспоминаний вызволив лавину,
     испортил всю вторую половину.
     Не так уж необычно для меня.
 
     Уже темно, и ручку я беру,
     чтоб записать, что ощущаю вялость,
     что море было смирным поутру,
     но к вечеру опять разбушевалось.
              Весна посреди зимы - особое время года:
              Вечность, слегка подтаивающая к закату,
              Взвешенная во времени между полюсом и экватором.
              В краткий день, озаренный морозом и пламенем,
              В безветренный холод, лелеющий сердце жары,
              Недолгое солнце пылает на льду прудов и канав
              И, отражаясь в зеркале первой воды,
              Ослепляет послеполуденным блеском.
              И свечение ярче света горящей ветви или жаровни
              Пробуждает немую душу: не ветер, но пламя
                                                   Духова дня
              В темное время года. Силы души оживают
              Меж таяньем и замерзаньем. Не пахнет землей
              И не пахнет ничем живым. Это весна
              Вне расписанья времен. Живые изгороди
              На часок покрылись беленькими лепестками
              Снега, они расцвели внезапней,
              Чем это бывает летом, у них ни бутонов, ни завязей,
              Они вне закона плодоношения.
              Где же лето, невообразимое
              Лето, стоящее на нуле?
                        Если прийти сюда,
              Путем, которым вам свойственно проходить,
              Оттуда, откуда вам свойственно приходить,
              Если прийти сюда в мае, вы снова увидите
              Кустарники изгородей в цвету,
              В майском чувственном благоуханье.
              Конец путешествия будет всегда неизменен -
              Придете ли ночью, утратив царство,
              Придете ли днем, не зная, зачем пришли,
              Конец неизменен - когда вы свернете с проселка
              И обогнете свинарник, то перед вами предстанет
              Серый фасад и надгробный камень,
              А то, что казалось целью прихода, -
              Всего шелуха, всего оболочка смысла,
              Из которого - да и то не всегда - прорывается
                                                       ваша цель.
              Если смысл хорошо усвоен.
              Либо цели у вас нет, либо цель за краем
              Задуманного пути и изменится при достижении
                                                        цели.
              И другие края считаются краем света -
              Пасть моря, озерная мгла, пустыня или
                                                большой город, -
              Но этот край ближе всех во времени и пространстве;
              Он сегодня и в Англии.
                    Если прийти сюда
              Любым путем и откуда угодно
              В любое время года и суток,
              Конец неизменен: вам придется отставить
              Чувства и мысли. Вы пришли не затем,
              Чтобы удостовериться и просветиться,
              Полюбопытствовать или составить отчет.
              Вы пришли затем, чтобы стать на колени,
              Ибо молитвы отсюда бывали услышаны.
              А молитва не просто порядок слов,
              И не дисциплина смирения для ума,
              И не звуки молитвенной речи.
              И то, о чем мертвые не говорили при жизни,
              Теперь они вам откроют, ибо они мертвы,
              Откроют огненным языком превыше речи живых.
              Здесь, на мгновенном и вневременном
                                                перекрестке,
              Мы в Англии и нигде. Никогда и всегда.
В жизни какую избрать нам дорогу? В общественном месте –
Тяжбы да спор о делах, дома – своя суета;
Сельская жизнь многотрудна, тревоги полно мореходство;
Страшно в чужих нам краях, если имеем мы что,
Если же нет ничего - много горя; женатым заботы
Не миновать, холостым - дни одиноко влачить;
Дети - обуза, бездетная жизнь неполна; в молодежи
Благоразумия нет, старость седая слаба.
Право, одно лишь из двух остается нам, смертным, на выбор:
Иль не родится совсем, или скорей умереть.
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
     Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
     За дверью бессмысленно все, особенно -- возглас счастья.
     Только в уборную -- и сразу же возвращайся.

     О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
     Потому что пространство сделано из коридора
     и кончается счетчиком. А если войдет живая
     милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

     Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
     Что интересней на свете стены и стула?
     Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
     таким же, каким ты был, тем более -- изувеченным?
О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу. В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной. Ты написал много букв; еще одна будет лишней. Не выходи из комнаты. О, пускай только комната догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция. Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция. Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
Я тут нашла книгу переводов Ильи Эренбурга и читаю ее вечерами.
делюсь понравившимся, ритм прекрасный:

Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.
Моя милая уехала с всадником белым, они скакали прочь от меня, я метко направил стрелы, и милая упала с коня. Когда же стемнело, уехал куда-то всадник белый…
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите – моя радость в траву упала, ее найти помогите.
«Не в нее бы метить надо верной стрелой, ты б нашел живой свою радость, и она бы помирилась с тобой». – Увы! я в него не посмел метить верной стрелой – он был слишком высок и бел со своей золотою косой.
Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.
«Если же белый всадник исчез, поставь на могиле крест!
Ты можешь искать целый век, ты найдешь землю, и весной траву, и зимой снег и кресты, и кресты на могилах. Ты можешь искать целый век, но тебе не найти твоей милой!»
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите – моя радость в траву упала, ее найти помогите.
Во френдленте промелькнула тема женского возраста и качественности - в связи с ним.
Вспомнился Киплинг, кладу тут, поскольку непосредственно по теме мне сказать нечего:
Моя соперница

Я езжу в оперу, на бал -
Но это ни к чему.
Я все одна, и до меня
Нет дела никому.
Не мне, а только ей одной
Все фимиам кадят,
Затем, что мне семнадцать лет,
А ей - под пятьдесят.

Я то бледна, то вспыхну вдруг
Вся - до корней волос,
Краснеют щеки у меня,
А часто даже нос.
У ней же краски на лице
Где надо, там лежат:
Румянец прочен у того,
Кому под пятьдесят.

Я не могу себя подать,
Всегда я так скромна!
О, если б только я могла
Смеяться, как она,
И петь все то, что я хочу, -
Не то, что мне велят!
Но мне всего семнадцать лет,
А ей - под пятьдесят.

Вниманья молодых людей
Не привлекаю я,
А с ней танцуют те, кто ей
Годится в сыновья.
Берем мы рикшу - лишь за ней
Любой побегать рад:
Ведь мне всего семнадцать лет,
А ей - под пятьдесят.

Своих любовников она
Мальчишками зовет,
Но к ней всегда мужчины льнут -
Ко мне никто не льнет.
И как бы ни оделась я
На бал, на маскарад -
Я все одна... Скорей бы мне
Уж было пятьдесят!

Она добра ко мне, но я
При ней в тени всегда.
Она с мужчинами меня
Знакомит иногда.
Но разговаривать со мной
Лишь старики хотят,
А молодые рвутся к ней -
Ведь ей по пятьдесят!

Но ей не вечно танцевать!
Года возьмут свое!
Толпы поклонников уже
Не будет у нее!
И отыграюсь я тогда,
Пленяя всех подряд:
Ей будет восемьдесят два,
А мне - под пятьдесят.

пер. Г. Бена 
Люблю это у Бродского в это время особенно.


Ты поскачешь во мраке по бескрайним холодным холмам
Вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме,
                                к треугольным домам,
Вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному
                                                дну,
Освещенный луной и ее замечая одну.
Гулкий топот копыт по застывшим холмам -
                        это не с чем сравнить.
Это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить,
Там куда-то во тьму от дороги твоей обегает ручей,
Где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.

Ну и скачет же он по замерзшей траве,
                                растворяясь впотьмах,
Возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах,
Мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых,
                                   воздух бьет по лицу,
Говоря сам с собой, растворяется в черном лесу.
Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов не отыщется след,
Даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,
Все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать,
Кто там скачет в холмах, я хочу это знать,
                                    я хочу это знать.

Кто там скачет, кто мчится над хладною мглой, говорю,
Одиноким лицом повернувшись к лесному царю -
Обращаюсь к природе от лица треугольных домов,
Кто там скачет один, освещенный царицей холмов.
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
Из распахнутых окон бьет прекрасный рояль,
                                разливается свет,
Кто-то скачет в холмах, освещенный луной,
                                возле самых небес
По застывшей траве мимо черных кустов. приближается лес.

Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд,
Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,
Кто глядит на себя, отраженного в черной воде,
Тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте,
Нет, не думай, что жизнь -- это замкнутый круг небылиц,
Ибо сотни холмов -- поразительный круп кобылиц
На которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,
Засыпая, во сне, мы стремительно мчимся на юг.

Обращаясь к природе -- это всадники мчатся во тьму,
Создавая свой мир по подобию вдруг своему
От бобровых запруд, от холодных костров пустырей
До громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.
Все равно -- возвращенье, все равно, даже в ритме баллад
Есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат.
Даже если творец на иконах своих не живет и не спит,
Появляется вдруг сквозь еловый собор что-то вроде копыт.
Ты мой лес и вода, кто объедет, а кто, как сквозняк, Проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк, Кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече, Кто лежит в темноте, на песке, в леденящем ручье, Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь, Потому, что не жизнь, а другая какая-то боль Приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна, Лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.
Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.
Отираясь от нечего делать в вокзальном народе,
Жду своей электрички, поскольку намерен сажать
То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.
Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране
Приспособить какую-то важную доску к сараю.
Перспектива из снов — сон во сне, сон во сне, сон во сне.
И курю в огороде на корточках, время теряю.
И по скверной дороге иду восвояси с шести
Узаконенных соток на жалобный крик электрички.
Вот ведь спички забыл, а вернешься — не будет пути,
И стучусь наобум, чтобы вынесли — как его — спички.
И чужая старуха выходит на низкий порог,
И моргает, и шамкает, будто она виновата,
Что в округе ненастье и нету проезжих дорог,
А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята,
В том, что я ошиваюсь на свете дурак дураком
На осеннем ветру с незажженной своей сигаретой,
Будто только она виновата и в том и в другом,
И во всем остальном, и в несчастиях родины этой.
Не давай мне отдыха, никогда не прощай меня.
Преследуй меня неотступно, меня - во мне.
Не позволяй мне спать, спуску мне не давай.
Тогда завоюю царство свое,
тогда появлюсь на свет.
Не слушай меня, как слушают легкую музыку; ни ласки, ни кротости - не надо;
высекай меня, словно искру камень; надежды лиши.
Сохрани человеческую любовь, улыбку. Да их мне.
Приди ко мне - с яростью в ледяных глазах.
Закричи. Забей мне глотку песком, разорви мои губы.
Пусть при свете солнца я не узнаю тебя,
но я знаю: ты глаз не прячешь ни от людей, ни от солнца.
Истерзай.

И я прошу...
Прошу о том, о чем не просит никто: вонзи
иглы до самых костей. Сорви с меня это лицо,
заставь выкрикнуть имя подлинное мое.

(я знаю, кое-кому из френдленты должно понравится)
Я, каюсь, не очень люблю латиноамериканскую прозу.
Я понимаю, что Маркес, Борхес и Кортасар, конечно, гениальны и все такое, признаю, но читать их - только ооочень маленькими порциями, ибо от более чем пары страниц кряду я начинаю чувствовать нехватку воздуха - ну, знаете, как бывает, когда глубоко под землей вдруг кажется, что душно, вдыхаешь раз, другой, а дышать будто бы и нечем? Вот такое вот.
Но стихи Кортасара - это совершенно, совершенно другое.
Они ошеломляют.  Даже в переводе ошеломляют.

Диоскуры

Если предположить, что бессмертие - это смерть
звезды, бесконечности, и что кровь,
в неистовом беге наслаждения, стремления к пределу,
мы даруем тебе, о Леда,
обоих твоих сыновей; пусть они сменяют друг друга.

Когда Кастор сойдет в царство теней,
Полидевк возвратится и войдет
в дом, и только пес встретит его.
Из столь скорбного путешествия возвращаешься ты,
что глаза твои пепельно-серы, а кожа
источает смрад асфоделий.
Ты-бессмертен, ты уступаешь -
в братской любви - свое место под солнцем
Кастору: пусть он вернется к матери
и к стремительному бегу коней.

О, Полидевк, не  тебя видят ее глаза, твой приход
означает прощанье с тобой.
Леда, протягивая цветок, возвещает: пора уже в путь.
Спиной повернувшись к вечности, она, сама вечная,
предпочла бы того, кого выбрала ее кровь,
того, кто погиб в сраженье, кто зовется прахом земным.
И тебе, Полидевк, только верить осталось
в гостеприимство пса
и в то, что на этой щеке, которой коснулся губами,
отыщут свой путь соленые слезы плача по тому, кто уходит.

Где же это лавр у меня? Фестилида! А где ж мои зелья?

Кубок теперь обмотай поплотнее ты шерстью пурпурной.

Так связать я б хотела жестокого милого друга.

Суток двенадцать минуло – а все он ко мне не приходит,

Даже не хочет узнать, умерла иль на свете живу я.

В двери, злодей, и не стукнет, ах, Эрос и с ним Афродита

Снова неужто к другой увлекли его легкое сердце?

Завтра его повидать я пойду в Тимагэта палестру,

Горько его упрекну я за все, что он сделал со мною.

Нынче ж заклятьем свяжу я и жертвами; ты же, Селена!

Ярче сияй! И к тебе обращаюсь я, дух молчаливый,

К мрачной Гекате глубин, лишь заслышавши поступь которой,

В черной крови меж могил, трепеща завывают собаки,

Страшной Гекате привет! До конца будь мне верной подмогой,

Зелья мне дай ядовитей отравленных Кирки напитков,

Зелий Медеи страшней, Перимеды отрав златовласой.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой ты милого друга!

Раньше всего пусть ячмень загорится! Да сыпь же скорее!

Что ж, Фестилида? злодейка, куда твои мысли умчались?

Может, негодная, ты надо мной бы не прочь насмеяться?

Сыпь же скорее и молви: «Я Дельфиса косточки сыплю».

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой ты милого друга.

Дельфис меня оскорбил – и за Дельфиса лавр я сжигаю.

Так же как ветка в огне, разгораяся с треском вначале,

Вспыхнет внезапно потом, не оставив ни пепла, ни дыма,

Так же пусть в пламени в прах рассыпается Дельфиса тело.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой ты милого друга!

***

     *** )

Мой Tелемак,
Tроянская война
окончена. Кто победил - не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки...
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни... Милый Телемак,
все острова похожи друг на друга,
когда так долго странствуешь; и мозг
уже сбивается, считая волны,
глаз, засоренный горизонтом, плачет,
и водяное мясо застит слух.
Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню.

Расти большой, мой Телемак, расти.
Лишь боги знают, свидимся ли снова.
Ты и сейчас уже не тот младенец,
перед которым я сдержал быков.
Когда б не Паламед, мы жили вместе.
Но может быть и прав он: без меня
ты от страстей Эдиповых избавлен,
и сны твои, мой Телемак, безгрешны.
Комната моя подобна клетке,
Солнце руку сунуло в оконце.
Что б мираж увидеть очень редкий,
Сигарету я зажег от солнца.
Я хочу курить - я не хочу работать.
Прощанье

     Осень уже! - Но к  чему  сожаленья  о  вечном  солнце,  если  ждет  нас
открытие чудесного света, - вдали от людей, умирающих в смене времен.
     Осень. Наша лодка, всплывая в неподвижном тумане, направляется  в  порт
нищеты, держит путь к огромному городу, чье небо испещрено огнями и  грязью.
О, сгнившие лохмотья, и хлеб,  сырой  от  дождя,  и  опьяненье,  и  страсти,
которые меня распинали! Неужели никогда не насытится этот вампир, повелитель
несметного множества душ и безжизненных тел,  ожидающих  трубного  гласа?  Я
снова вижу себя покрытым чумою и грязью, с червями на голове, и на теле, и в
сердце; я вижу себя распростертым среди незнакомцев, не имеющих  возраста  и
которым неведомы чувства... Я мог бы там умереть... Чудовищные воспоминания!
Ненавистна мне нищета!
     И меня устрашает зима, потому что зима - это время комфорта.
     - Иногда я вижу на небе бесконечный берег, покрытый ликующими народами.
Надо мною огромный корабль полощет в утреннем ветре свои многоцветные флаги.
Все празднества, и триумфы, и драмы я создал. Пытался выдумать новую  плоть,
и цветы, и новые звезды, и новый язык. Я хотел  добиться  сверхъестественной
власти. И что же? Воображенье свое и  воспоминанья  свои  я  должен  предать
погребенью! Развеяна слава художника и создателя сказок!
     Я, который называл себя магом  или  ангелом,  освобожденным  от  всякой
морали, - я возвратился на землю, где надо искать себе дело, соприкасаться с
шершавой реальностью. Просто крестьянин!
     Может быть, я обманут? И милосердие - сестра смерти?
     В конце концов я буду просить прощенья за то, что питался  ложью.  И  в
путь.
     Но ни одной дружелюбной руки! Откуда помощи ждать?

                                   -----

     Да! Новый час, во всяком случае, очень суров.
     Я могу сказать, что добился победы; скрежет  зубовный,  свист  пламени,
зачумленные вздохи - все дальше, все тише.  Меркнут  нечистые  воспоминания.
Уходят прочь мои последние сожаления, - зависть к нищим,  к  разбойникам,  к
приятелям смерти, ко всем недоразвитым  душам.  -  Вы  прокляты,  если  б  я
отомстил...
     Надо быть абсолютно во всем современным.
     Никаких псалмов: завоеванного не отдавать. Ночь сурова!  На  моем  лице
дымится засохшая кровь, позади меня - ничего, только этот  чудовищный  куст.
Духовная  битва  так  же  свирепа,  как  сражения   армии;   но   созерцание
справедливости - удовольствие, доступное одному только богу.
     Однако это канун. Пусть достанутся нам все импульсы  силы  и  настоящая
нежность. А на заре, вооруженные  пылким  терпеньем,  мы  войдем  в  города,
сверкающие великолепьем.
     К чему говорить о дружелюбной руке? Мое преимущество в том, что я  могу
насмехаться над старой лживой любовью и покрыть позором эти лгущие  пары,  -
ад женщин я видел! - и мне будет дозволено  _обладать  истиной,  сокрытой  в
душе и теле_.

April 2017

S M T W T F S
      1
2 34 5 6 78
9 101112131415
1617 1819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 02:01 am
Powered by Dreamwidth Studios